Category: семья

сильный

80

Папа

Сегодня моему папе исполнилось бы 80 лет.

Несколько дней назад я работал с британской актрисой, и мы много говорили о наших семьях. В какой-то момент я начал рассказывать ей о том, как много сделал папа для моего воспитания, и осекся. На самом деле, я не помню ни одного момента в жизни, когда бы он объяснял мне, как надо себя вести; "что такое хорошо, и что такое плохо". Он просто поступал так, как считал правильным, и показывал пример нам, своим сыновьям.

Сегодня мне его очень не хватает. Не хватает его шуток, его рассказов, его пельменей. Просто его присутствия рядом...
promo kilgor_trautt april 30, 2009 23:56 10
Buy for 100 tokens
Австралийские хроники. Part I. Позвоните родителям Австралийские хроники. Part II. Shark attack Австралийские хроники. Part III. Театр Австралийские хроники. Part IV. Sydney Festival 2009 Австралийские хроники. Part V. Две святыни Сиднея Австралийские хроники. Part VI. День Австралии…
сильный

Наталья Радина. Побег к самой себе

Несколько месяцев назад, когда Наташа Радина еще находилась в Беларуси, Юра Дракохруст попросил написать эссе о ней, которое должно было быть опубликовано во время начала судебного процесса. Я знал, что скоро ее в Беларуси не будет, и потому писать не стал. Но несколько дней назад Юра снова попросил написать материал для книги, куда войдут эссе обо всех политзаключенных, и я "возвращаю долг".

Photobucket
photo © kilgor_trautt

Николай Халезин
Девчонка из стали

Она вошла в кабинет и села на стул. Повисла напряженная тишина. Семнадцатилетняя черноглазая девчонка в брючном костюме, с приглаженными темными волосами, смотрела на руководителей газеты взглядом партизанки, приготовившейся к допросу. Ее губы были нервно сжаты, плечи наклонены чуть вперед – скрытая решимость к любому повороту событий.

Отдел новостей газеты «Имя» пополнился новой сотрудницей – Натальей Радиной, студенткой первого курса факультета журналистики. Она обошла три десятка соискателей, принесших папки, набитые собственными публикациями, и длинные перечни изданий, где им довелось служить. Ей не нужно было задавать вопросов на собеседовании – в ее взгляде было все, что нужно для овладения профессией журналиста – любопытство и решимость.

Позже этот ее взгляд я буду вспоминать, когда она попадет в тюрьму, и безвестность будет рисовать жуткие картины того, что с ней может происходить. Оставалось уповать на этот ее взгляд, который не позволит сотрудникам спецслужб игриво куражиться над беззащитной девушкой. Взгляд, способный отрезвить и заставить общаться на равных.

Чувство вины – еще одна примета того времени. Ты на свободе, она в тюрьме. Я накричал на нее прямо перед арестом. Желая находиться в гуще событий, она оказалась между двумя шеренгами – омоновцев и демонстрантов. В итоге – удар щитом и сотрясение мозга. Но она вернулась в редакцию и продолжила работу вплоть до того момента, когда дверь офиса Хартии была взломана сотрудниками спецслужб. Перед этим я кричал ей в трубку о том, что она опытная журналистка, и не имела права так рисковать, оказавшись в том месте, где существует риск потерять жизнь после одного удара в висок. Она тихо ответила: «Ты полагаешь, сейчас уместно на меня так кричать?». Неуместно. Глупо. Безответственно. Кричать на девушку, у которой к тому моменту боль не давала возможности поворачивать голову, а тошнота не отпускала ни на секунду. На девушку, которую спустя час арестуют и отвезут в тюрьму.

За все эти полтора десятка лет не могу вспомнить момент, когда бы Наташа не сделала то, о чем ее попросили. Пожалуй, и не было такого момента. Стальная надежность, не свойственная инфантильному поколению, взросшему в период белорусской диктатуры. Патологическая честность, подчас мешающая отношениям. Гиперпорядочность, зачастую ошибочно принимаемая окружающими за позу.

«Ты точно готова?», – «Да». «Ты понимаешь, что придется сидеть без связи до тех пор, пока не появится возможности выехать из страны?», – «Да». «Тебе придется полностью довериться человеку, который будет заниматься твоей эвакуацией; все решения будет принимать только он». После паузы, словно не желая расставаться с правом контролировать ситуацию, – «да». Несколько недель в доме, вдали от населенных пунктов – без общения,без средств коммуникации. Словно пауза между тюрьмой и свободой. Потом несколько часов езды, пересечение границы. Только она может рассказать, о чем думала в эти часы, кажущиеся бесконечными. Можно только предположить. О друзьях, оставшихся в тюрьме; о нашем друге Олеге Бебенине, которого мы потеряли осенью, накануне выборов; о родителях, которых допрашивают после отчаянного побега дочери...

Преданность профессии сыграла с ней злую шутку. Семейная жизнь до сих пор не смогла встроиться в журналистскую константу. После вынужденного побега из Беларуси, четыре месяца Наташа вынуждена была скрываться у наших родственников в Москве. Тихое заточение в окружении добрых и любящих людей. И вдруг – приготовление обедов и еженедельная уборка квартиры. По собственному желанию, как попытка получения новых эмоций; затем – увлеченно и заинтересованно. И снова, как в журналистике – педантично и профессионально; сосредоточенно и внимательно. Почти полноценное ощущение большой семьи – четверо взрослых и четверо детей. И последующее признание – «оказывается, мне нравится готовить; оказывается, мне нравится большая семья; оказывается – это здорово». Уже без скорби по одиночеству; словно навсегда покидая башню из слоновой кости; словно прощаясь с прошлой жизнью – девочки со сжатыми губами.

Отчаяние. Безуспешная попытка оставаться все такой же «девчонкой из стали», после нескольких месяцев безуспешных попыток выбраться из России. Слезы, которых не дождались следователи КГБ, но которые было не сдержать от невозможности повлиять на ситуацию. Мобилизация на работу, но снова приступ отчаяния. И, как подарок небес, семья, практикующая йогу; семья, до самоотречения готовая помогать. Спасительные медитации, лечебные процедуры. Словно ей нужны были эти четыре месяца для того, чтобы поправить здоровье. Чтобы снова ринуться в бой.

На протяжении всех лет – поддержка родителей. Безоговорочная, основанная на абсолютном доверии. Родители, обожаемые дочерью; родители, которых так не хватало все эти месяцы. Лишь короткие сеансы телефонной связи – с использованием двух компьютеров, чтобы невозможно было отследить звонок. И долгожданная встреча с мамой, которая даже не могла предположить, в какой из стран находилась ее дочь.

Когда она увидела фотографии демонстрации, во время которой Джуд Лоу нес по Лондону ее портрет, пошутила, вытерев слезы: «Теперь жизнь прожита не зря». Не зря. Но не потому что Джуд нес ее портрет, а потому, что продвигается по жизни она правильным маршрутом – последовательно, честно и без ссылок на слабость.

Этот год изменил Наташу. Сквозь ее «стальную» оболочку стал проступать новый образ – привлекательной молодой женщины, готовой к трансформациям, готовой принять себя, изменившуюся. Как будто высокая температура происходящих событий стала отогревать ее, лишая внешней брони. Достоевский в своем «Подростке» написал: «Смехом иной человек себя совсем выдает, и вы вдруг узнаете все его подноготную». Она смеется открыто и задорно, словно демонстрируя нам эскиз себя новой, измененной: открытой, но не для панибратства; рассудительной, но способной на отчаянный поступок; мягкой, но не слабой...

Так получилось, что в авангарде борьбы с диктатурой оказались белорусские женщины – не вытолкнутые мужчинами в первую шеренгу, но вставшие в нее сами. Достойно, без визга и истерик. Просто вышли вперед, и показали как надо. Радина, Богданова, Халип, Коляда, Красовская, Калинкина, Тонкачева, Коктыш, Палажанка... Как на подбор – красивые, умные, отважные, успешные. И каждая – со своей трагедией, со своей болью. Но и со своей силой, которая, в итоге, и сокрушит нынешний порочный режим.


сильный

Даник

Даник -- один из тех детей, которые рождены мудрыми. Маленькие старички, пристальный взгляд которых заставляет тебя задуматься над тем, правильно ли ты себя ведешь.

Однажды, в пору беременности Иры, позвонил Андрей, и сказал, что она сломала ногу. В жуткой новости я нашел позитив -- сломанная нога заставила ее большую часть беременности лежать, а, учитывая гиперактивность Ирки, может быть это и было той "системой безопасности", которая включилась для защиты ее поздней беременности.

Photobucket
Collapse )
сильный

Ирина Халип. «Предательство, деточка, - это так просто!»

Photobucket

Скотская свадьба с последующим пиаром

Cветская хроника со свадебными фотографиями Романчука – это уже за гранью добра и зла.

Никита Лиховид не вылезает из карцера. Его маму посадили на 10 суток, его адвоката лишили лицензии, и теперь его некому защищать. Дмитрия Дашкевича «ломают» в Горецкой колонии. Операция Дмитрия Бондаренко без необходимой реабилитации может стать для него фатальной. На остальных политзаключенных давят, требуя писать прошения о помиловании, а в ответ на их решительное «нет» угрожают, лишают права писать и звонить раз в неделю домой.

Но что на этом информационном фоне становится главной новостью для некоторых моих коллег, независимых журналистов? Правильно, свадьба Романчука! Гламурная пьянка с Толиком Лебедько в качестве свадебного генерала. Иные новости, несомненно, не заслужили права быть главными. Репрессии – это привычно. Это уже вообще, можно сказать, для нас не новости. А вот свадьба Романчука, в которую никто не верил по причинам генетической невозможности, - это да, событие. Сенсация. Первая полоса. Лиховида оставим для рубрики «Разное».

Но я не о Романчуке, я о коллегах, которые расписывали эту свадьбу и лили слюни от умиления. Коллеги-друзья-господа, вы сдурели? После 20 декабря, когда этот невзрачный человек с кашей во рту произнес чужую речь, одобряющую наш с мужем арест, у него был лишь один достойный выход из ситуации – пойти и застрелиться. Да и у журналистов был один достойный выход из ситуации – забыть Герострата. Не упоминать, не давать слова, не задавать вопросов. Стереть из памяти. Не дать ему возможности красоваться и гордиться собственной подлостью. Как говорил когда-то писатель Виктор Шкловский своему литературному секретарю Любови Аркус, «предательство, деточка, - это так просто!». Отличная фраза. Конечно, просто. Но вот гордиться предательством и всячески им бахвалиться – это уже сложно. Потому что нормальный человек предпочтет, чтобы о его предательстве все побыстрее забыли. Заляжет на дно, уедет в провинцию, отключит телефон, сменит имя и профессию. Но не этот. Он до сих пор наслаждается собственной подлостью, а некоторые мои коллеги с упорством персональных биографов фиксируют каждый его чих. Правда, когда мой муж во время суда и допроса Романчука в качестве свидетеля бросил ему в лицо: «Подлец!» - мои коллеги, присутствовавшие в зале, предпочли этого не услышать.

Я знаю, друзья, все, что вы можете мне возразить. Что каждый человек имеет право высказываться и быть услышанным. Что каждый подлец имеет право оправдываться. Что мы, независимые журналисты, - это вам не какая-нибудь «Советская Белоруссия», и, в отличие от нее, даем возможность говорить всем, потому что мы за свободу слова. Что великий Вольтер говорил: «Я не согласен ни с одним вашим словом, но готов умереть за ваше право это говорить».

А я вот не готова. Не готова умирать за право какого-нибудь фашиста свободно кричать «хайль Гитлер!», за право педофила пропагандировать свои взгляды на газетных страницах, или за право подлеца пиарить собственную подлость. Да и за право лукашиста рассказывать громко, за что он любит Лукашенко, я не умру. Я предпочитаю жить без свободы высказываний для фашистов, педофилов, лукашистов и прочей нечисти и нежити. И не нужно думать, что я против свободы слова. Но такой хоккей мне не нужен.

Даже когда Романчук прекратил дозволенные речи, их продолжили вы, коллеги. Вы регулярно обращались к нему за комментариями, интересовались, что он в данный момент чувствует, хорошо ли живет, и радостно провозвещали: «У него все прекрасно! Он ни о чем не жалеет, не знает, что такое чувство вины, и катается на лыжах для улучшения цвета лица. Просто замечательный ньюсмейкер». Вы это делали в то самое время, когда мы с мужем сидели в тюрьме и не имели возможности плюнуть ему в лицо. И никто из вас не плюнул ему в лицо хотя бы из профессиональной солидарности с арестованной не без его участия коллегой.

Мой главный редактор Дмитрий Муратов, приехавший в Минск после приговора, убеждал меня: «Я понимаю, как тебе хочется высказаться по поводу Романчука. Не делай этого, будь выше всяких мудаков. Ну в конце концов, будь великодушной: вдруг у человека 19 декабря случилась какая-нибудь трагедия – например, курица или рыба в холодильнике протухла, - вот он и оказался не в ладах с собой». Дима был прав, и я молчала. Долго. Но светская хроника со свадебными фотками Романчука – это, ребята, уже за гранью добра и зла, а также профессиональной этики. Так что к черту политкорректность.

Удивили, впрочем, не только коллеги, но и Анатолий Лебедько, преспокойно явившийся на это свадебное шоу после того, как Романчук во время его отсидки одним-единственным поступком превратил ОГП – некогда партию блестящих личностей – в гоп-компанию лузеров. Если бы Романчука выгнали к черту – за предательство, за то, что опозорил само название ОГП, за сволочизм, - партия сохранила бы лицо. Но – не выгнали, хотя политический мастодонт и совесть ОГП Станислав Богданкевич это предлагал и был прав. Но предпочли остаться в том же составе с мерзким душком тухлой рыбы из холодильника Романчука, не понимая, что тоже провоняли насквозь. А Толик, прошедший тюрьму и узнавший цену предательству, вообще заявил, что Романчука нужно оставить в партии, поскольку тот поклялся: он не связан с КГБ. Не знаю, не могу ничего утверждать. Может быть, и не связан: такие не нужны даже КГБ. Их используют один раз и выбрасывают за ненадобностью. Во времена моего детства таких, как Романчук, называли одним простым и емким словом: гондон.

Ирина Халип, специально для charter97.org